- Нет, я столько всего увидел.
- Столько... чего?
- Воспоминаний, - ответил он. - В комнатах, через открытые окна.
- Такая жара, - вздохнула она. - Всюду все настежь.
- Я заглядывал в окна только на каждом десятом этаже, но пропустил двадцатый. Но я не жалею.
- Там пастор... молодой, очень высокий и очень сильный... Вы себе представляете?
- Откуда вы знаете?
Она молчала. Пальцы с золочеными ноготками машинально играли шнуром просторного платья.
- Пролетая, вы бы увидели большое распятие темного дерева на стене прямо против окна, толстую Библию на столе и в углу - черную шляпу.
- И все?
- Ну, вы, наверное, увидели бы и другое...
Рождество они обычно справляли на ферме у бабушки с дедушкой. Маздину ставили в гараж, рядом с дедушкиной, старой, прочной и удобной, около двух тракторов, ощетинившихся гусеницами с присохшей бурой землей и пожухлыми стебельками между стальными звеньями. По случаю праздника пекли пироги, разные пироги, кукурузные и рисовые, и пончики, и был еще золотистый сироп, густой и прозрачный, им поливали пироги, и жаркое было, но он берег аппетит для сладкого. После трапезы пели хором перед камином.
- Вы могли бы услышать, как пастор разучивает с детьми хорал, - сказала она.
Он ясно помнил мелодию.
- Да, та самая, - подтвердила девушка. - Ее все знают. Она не лучше и не хуже других. Впрочем, как и сам пастор.
- Я бы предпочел, чтобы окно двадцатого было закрыто, - сказал он.
- Но ведь обычно...
И она замолкла.
- Перед смертью обращаются к пастору? - закончил он за нее.
- О, это ничего не дает, - сказала девушка. - Я бы этого не сделала.
- А что вообще могут дать пасторы?
Он сказал это вполголоса, и, скорее всего, самому себе: вероятно, они должны напоминать о Боге. Только пасторы еще и помнят о нем да люди, которым страшно умирать, но не те, которым страшно жить, и не те, что боятся мужчин в темных костюмах, стучащих в вашу дверь, в то время как вы думаете, что это просто негритянка, и даже не дающих вам допить початую бутылку "Поль Джонса". Бог ничего не дает, когда ты боишься людей.